В зелёной дубраве [сборник 2004, худ. Романов В В] - Станислав Тимофеевич Романовский

Алеша отчетливо различил у большой звезды, как пчелку у цветка, малую звездочку. А Никита воскликнул:

— Я вижу трех младенцев на спине сквау!

— Не может быть, — усомнилась Людмила. — Младенец один.

— Но я вижу трех младенцев, — уверял Никита.

— Откуда они взялись? — удивлялась Людмила.

Никита объяснил:

— У сквау прибавление в семье.

В соснах заухало глухо, как в пустую бочку: «У-уу-уух!»

Потом замяукало: «Яу!.. Яу!.. Яу!..»

Дети знали, что это кричит филин, и не испугались его.

Никита сказал уважительно:

— Здесь он громче кричит, чем в нашем лесу.

Мало-помалу дети заснули.

Никита даже захрапел солидным баском, и Алеша по молодости лет позавидовал ему — храпит совсем как взрослый человек. Ему, Алеше, так не суметь.

А потом и сам Алеша заснул. Во сне он чувствовал, где он и что происходит вокруг.

Ночью он слышал, как, никого не потревожив, вставала бабушка Устинья, как обошла их лагерь, наговаривая свои старинные слова, и, вытерев босые ноги от росы, легла на свое место.

И сразу заснула.

Сразу!

Да и ходила-то она, как представилось Алеше, не просыпаясь, в заколдованном сне.

Спит, а сама все видит.

3

Алеша встал раньше других.

С болот поднимались испарения. Туман белел между деревьями и свивался в видения.

Белая Девушка — высокая, в длинном платье — прошла рядом. Алеша толком испугаться не успел, потому что Девушка — белый столб тумана — растаяла на глазах.

Пролетел козодой, на лету забирая комаров широким кожистым ртом, и сказал Алеше:

— Досыпай, парень.

Алеша зевнул, вернулся на свое место — между бабушкой Устиньей и Никитой — и заснул самым крепким утренним сном.

Сквозь сон он услышал, как повсюду поют птицы и хлопочет бабушка Устинья.

Она грела в ладонях бутылочку с ключевой водой и говорила:

— Студена больно. Вот погрею, вы попьете и горлышки не простудите. Рассказывайте, какие вы сны нынче видели.

Все по очереди рассказывали сны, пили воду из бутылки и ели хлеб со свежей ягодой земляникой, которую бабушка Устинья успела собрать на завтрак.

Ягода с росой была до того сладка, что Никита расчувствовался и сказал:

— Врать не буду: я нынче никаких снов не видел.

А когда отведал еще земляники, то признался окончательно:

— И вообще я никаких снов никогда не вижу.

Потом уточнил:

— Может, вижу, да забываю.

— Настоящий мужчина, — похвалила бабушка Устинья.

— Я это зна-а-аю, — протянул Никита.

Бабушка встала, подвела детей к краю круга, к глубокому зеленому следу, пробитому ею в белой от росы траве.

— Леший-то приходил! — сказала она. — Потоптался снаружи, а в круг не зашел.

И показала на огромные следы по ту сторону круга.

Никита попятился, хотел было бежать, но — куда?

— Мама! — жалобным басом сказал Никита и вместе со всеми ухватился за широкую бабушкину юбку.

Бабушка Устинья повела детей по следам пришельца до песчаной гривы, где отчетливо отпечатались следы много крупнее человеческих.

— Медведь приходил, — буднично, будто о деревенском соседе, сказала бабушка. — Приходил. Постоял у круга. В круг не пошел: нельзя. А коли так, то теперь он к нам не подойдет. Самое время ягоды собирать!

…Этот сосновый остров посреди болот был весь усыпан ранней ягодой земляникой. Так ее с давних времен называли потому, что была она ближе всех к земле.

Земляника — красное очелье, украшение и подарение земли-матушки — блестела от росы и сама шла в руки.

Земля из-под ягодника дышала горячо и влажно и кружила голову. Все молчали от радости быть близко к ягодной земле, и только бабушка Устинья изредка подавала голос:

— Ходим — как молимся… Кланяемся земле-матушке…

Солнце поднималось между сосен, как большая ягода, и дышало лесным земляничным жаром.

4

Домой шли с полными лукошками ягод, пошатываясь от усталости.

Бабушка Устинья рассказывала:

— Мы, семь девушек, вот так же сюда по ягоды ходили. Венки плели. С песнями по деревням ездили. Приехали в одну деревню. В клубе — холодина, руки не корчатся. Думаю: «Как петь будем?» Народу набежало со всей округи, от жары окна заплакали. Мы спели так, что народ уходить не хотел. Начальник говорит: «Девушки! Милые! Вам спать надо, а положить вас некуда». Я говорю: «Ничего. Не беспокойтесь. Вот тут, на сцене, мы и поспим». Сняла синий бархатный занавес, постелила. На одну половину уложила шесть подруг, другой их закрыла, а сама улеглась седьмой… Никогда еще так хорошо мы не спали, как под этим синим бархатом!

— Где этот занавес нынче? — оживился Никита.

— Зачем он тебе? — спросила Людмила.

— Не догадываешься разве? — удивился Никита. — Никто не догадывается?

— Нет, — ответили Людмила и Алеша.

— Да по ягоды его с собой брать! По ягоды! — с торжеством выпалил Никита. — Ночью, как те семь девушек, в него заворачиваться. Чтобы теплее было.

— А ты разве нынче озяб? — спросил Алеша. — Ночь-то теплая была.

— Озяб не озяб… Все же с краю лежал!.. Это не важно. А в синем бархатном занавесе ночевать мягче и теплее, — рассуждал Никита.

— Ой, он тяжелый, бархатный-то занавес, — говорила бабушка Устинья. — Такую тяжесть мы до Медвежьего острова не донесем.

— Что мы — слабаки, что ли? Постараться — донесем! — уверял Никита и допытывался: — Вы только скажите, бабушка Устинья, где этот занавес? В какой деревне?

— В какой деревне-то? — переспросила она и вздохнула: — Той деревни давно нет…

Вот так и шли они домой с разговорами, чтобы скоротать путь, долго-предолго шли, потому что дорога была долгая.

Это только вчера — налегке, сгоряча, в охотку — она показалась короткой.

А с грузом, да еще с устатку она оказалась долгой-предолгой.

И все-таки дорога эта не была путникам в тягость.

Какая уж тут тягость, если лукошки, как солнышки, выше краев светятся красной ягодой земляникой, а дома вас ждут не дождутся самые родные люди.

Последний патрон

Я сидел на сидке в головке озера Светлая Мершина и ждал вечернего пролета уток. Сидел я на кочке, закрытой со всех сторон осокой, и время от времени вытягивал шею — смотрел, нет ли новостей на озере. На коленях у меня лежало старинное курковое ружье с длинными стволами. Било оно крепко, если бы не одно обстоятельство… С собой у меня было три патрона, три гильзы из меди, закопченные от частого употребления. Две из